Мы не в изгнании - мы в послании
Иван Бунин
Данная статья является вводной к циклу публикаций, посвященных
духовному возрождению и миссии Русской Православной Церкви Зарубежом с 20-х
годов прошлого столетия и по настоящее время.
В результате революции и гражданской войны за пределами России
в 20-е годы XX века оказалось около двух миллионов русских людей.
В августе 1922 года из России административным решением органов
власти была выслана большая группа ученых, писателей и деятелей культуры. В
изгнании оказался весь цвет русской философской и религиозной мысли. Несмотря
на свою разобщенность и трудности социально-экономического положения, люди,
оказавшиеся в эмиграции, продолжали вести творчески активную жизнь и создали
свою культуру, которая явилась продолжением культуры дореволюционной.
Эта, так называемая "первая волна" русской эмиграции, до конца
считала себя именно российской и навсегда сохранила свою принадлежность к России.
На ее долю выпала трудная, но и славная задача сохранить и развить те духовные
ценности русского Православия, которые были отвергнуты и поруганы в Советской
России.
Связующим звеном всей российской эмиграции стала Православная
Церковь. Она же была и центром духовной жизни наибольшей и наилучшей части Русского
Зарубежья.
Православная Церковь и Православная вера явились тем объединяющим
началом, которое позволило русским эмигрантам сформировать учебные заведения,
молодежные организации и периодические издания религиозного направления.
Для многих эмигрантов обращение к Православию явилось также
источником утешения и внутренней силы, необходимой для того, чтобы пережить
тяготы изгнания и заполнить пустоту после крушения прежних идеалов.
Церковная жизнь русских беженцев сосредотачивалась, в основном,
вокруг православных храмов, построенных в 19 веке в столичных и курортных городах:
Париже, Вене, Копенгагене, Дрездене, Висбадене, Женеве, Флоренции, Карловых
Варах.
На Балканах русские эмигранты молились в православных сербских
и болгарских церквях. Из-за нехватки храмов под них переделывали гаражи и подвалы,
а также квартиры эмигрантов.
Православный американский богослов, ректор Свято-Владимирской
Духовной Академии в США, протоиерей Иоанн Мейендорф вспоминал, что в парижском
Свято-Александро-Невском соборе, где он в детстве прислуживал за богослужением,
стояли в воскресный день белые генералы и философ Николай Бердяев, великие князья
и кающиеся эсеры, правые и левые, простые люди, а в хоре пел Федор Шаляпин.
Это был некоторый микрокосм русского дореволюционного общества с его разными
политическими взглядами, но объединенный Церковью.
Интересны также воспоминания друга о. Иоанна Мейендорфа, православного
американского богословалитургиста, историка церкви, протоиерея Александра Шмемана.
Он вспоминал, что, входя в русские церкви, переделанные из
гаражей и подвалов, из квартир и чердаков, русский эмигрант, какого бы он ни
был возраста, отдавал ли он себе в этом отчет или нет, несомненно, входил в
Россию. Отсюда и такая сосредоточенность эмигрантской жизни вокруг храма.
"Вы могли не знать, - пишет о. А. Шмеман, - где вы - в Белграде,
Париже, Берлине или еще где-то, когда входили в русские православные храмы,
которые были столь же храмами, сколь и возможностью войти, пережить, прикоснуться
к тому, чего эмигранты в своей катастрофе отделения от России были лишены. И
таким образом, даже те, кто никогда не бывал в России, тоже получали эту возможность
через вхождение в храм, через жизнь храма, церковную жизнь и связанную с ней
жизнь бытовую приобрести опыт русскости, опыт России, по всей вероятности, самый
главный, обо всем остальном русские эмигранты, как и вообще эмигранты, спорили".
Отец А. Шмеман отмечал, что русские эмигранты вообще всегда
много спорили, т.к. у них даже воспоминания о России были разными. Кто вспоминал
свою службу в Бородинском полку, а кто вспоминал, как он в каком-то студенческом
кружке готовил революцию. Были люди, которые со слезами вспоминали, как они
в январе 1905 года гнали демонстрантов с Сенатской площади, и те, которые с
теми же слезами умиления вспоминали, как их гнали.
"И для тех и для других,- пишет о. А. Шмеман, - какой бы знак
они ни ставили, где бы ни расставляли "плюсы" и "минусы", в конце концов храм
был один.
И тут происходило не то что идеологическое примирение (оно
нам, русским, вообще противопоказано), но кончались споры, но все прикасались
к тому, что несомненно".
Эмигранты часто говорили, что Церковь - это все, что осталось
у них от России. Но в этом утверждении была и определенная недосказанность.
Отец А. Шмеман вспоминал, что русских эмигрантов совсем не
удивляло, когда в Великую Пятницу входил старенький митрополит и над плащаницей,
отдавши долг тому, что это Христос во гробе лежит, переходил к "главному", -
к тому, что так и Россия во гробе лежит. И вот, Христос воскреснет!
И митрополиту это не казалось богословской натяжкой.
Или когда начинался Великий пост и в церкви шли валом, "На
реках Вавилонских, тамо седехом и плакахом ", изгнание из рая многими эмигрантами
воспринималось прежде всего как изгнание из своей страны, из России, которая
тем больше приобретала признаки потерянного рая.
Поэтому главной в духовном становлении русских изгнанников
была именно эмигрантская Россия, от которой они получили Церковь и Православие,
получили прежде всего как некое воплощение, присутствие, ее частицу.
В качестве примера отец А. Шмеман приводит один интересный
эпизод из своей учебы в русской гимназии в Париже.
"Я помню старушку учительницу математики в русской гимназии…
В этой гимназии Великим постом было общее говение. И один мой приятель в то
время решил, что он безбожник. Пришел к учительнице и честно сказал: "Я не хочу
приобщаться, я не верую в Бога".
А она ему сказала: "И дурак, это добрый, старый русский обычай".
Я не знаю, что было лучше в этих словах: что это добрый обычай,
старый обычай или обычай прежде всего. Но для нее это было самоочевидным. И
мы вынесли из гимназии представление о вере главным образом, как о части старого,
доброго русского обычая…"
Второй стадией духовного развития эмигрантов было то, что,
получивши от России Церковь и Православие, они стали задумываться о самой Церкви.
Изучение церковного наследия позволило эмигрантам по-новому
взглянуть на соотношение Церкви и Отечества. И уже Отечество стало для них определяться
Церковью, а не наоборот.
Отец А. Шмеман отмечал, что никогда не мог понять, как могут
быть какие-то зарубежные церкви, т. к. христианство есть всегда некая зарубежная
Церковь, находящаяся за рубежом мира сего.
Поэтому Церковь, ощутившая себя где-то дома, забыла бы свое
призвание - быть пришелицей и странницей на земле.
Закончить данный вводный очерк хотелось бы воспоминанием митрополита
Сурожского Антония Блюма о том переломе в восприятии Православия, который произошел
у русских эмигрантов.
До революции и массового исхода русских на Запад Бог многими
воспринимался прежде всего как Вседержитель - Бог величественных соборов и торжественных
богослужений.
На чужбине же многие осознали, что Христос, незримо присутствующий
в русских храмах, переделанных из подвалов и гаражей - такой же изгнанник на
этой земле, как и они.
Митрополит Антоний вспоминал, как в середине тридцатых годов
в Париж приезжал митрополит Литовский и Виленский Елевферий.
Он посетил храм, который ютился в трущобе и был так мал, что,
когда владыка вошел в храм и стоял у Царских Врат, его мантия была у входных
дверей. Священник, встречая митрополита, благодарил его, что он пришел в такой
скромный и незначительный храм.
Владыка Елевферий его остановил, сказав: "Никогда не говорите
о незначительности храма Божия.
В храме обитает полнота Божества, ваш храм шире небес".
Аспирант Православного Свято-Тихоновского Богословского
института (г. Москва)
Курилович Антон
На фото:
Свято-Александро-Невский собор
(Париж, Франция)