(Продолжение. Начало в №6 2004)
Настоящая статья является продолжением
вводного очерка о жизни и судьбах русских эмигрантов за пределами России.
В прошлом Православие казалось с культурно-географической
точки зрения почти исключительно "восточной" церковью, т. е. находящейся в Греции,
на Балканах, Ближнем Востоке и России.
Сегодня это уже не так. За пределами традиционно православных
стран существует обширная православная "диаспора", центр которой находится в
США, но ветви раскинулись по всему миру.
По числу и влиянию преобладают греки и русские.
Важнейшим событием в истории рассеяния стала большевистская
революция. Она вытеснила в изгнание около двух миллионов русских, в том числе
интеллектуальную и культурную элиту нации.
До 1914 г. большинство православных эмигрантов - русских и
греков - составляли бедные и малообразованные крестьяне и ремесленники, отправившиеся
за границу в поисках земли или работы. Но крупная волна послереволюционной эмиграции
включала в себя людей, способных установить контакт с Западом на высокоинтеллектуальном
уровне и представить Православие неправославному миру так, как этого явно не
могли сделать прежние эмигранты.
По мнению православного американского богослова о. Иоанна
Мейендорфа, наиболее значительным фактом было не столько политическое изгнание
этих людей из России, но их объединение в лоне Церкви, а также то, что они сумели
создать целую культурную среду.
Продуктивность русской эмиграции после 1917 года, особенно
в первые годы, поразительна: за два десятилетия между мировыми войнами ее участники
опубликовали 10 тыс. книг и 200 журналов, не считая литературных и научных обозрений.
Итак, Православие за рубежом появилось вне его исторической
среды. Но среди русского православного рассеяния можно было выделить два типа
или направления.
Первое направление, как отмечал о. И. Мейендорф, было чисто
охранительным - сидеть на чемоданах, мечтать о возвращении на Родину и не думать
о посторонней среде совсем.
Второе направление, во главе с митрополитом Евлогием, речь
о котором пойдет в настоящей статье, придерживалось мнения, что такие события
не происходят без воли Божией и что миссия русской эмиграции не только оборонительная,
ограничивающаяся заботами о будущем России. Ее предназначение также в свидетельстве
Православия Западному миру.
По мнению русского философа-эмигранта Никиты Струве, митрополита
Евлогия (1868-1946) можно смело назвать одним из выдающихся православных епископов
XX века, по крайней мере, из тех, кто не был удостоен мученической кончины.
"Выделялся он, - отмечает Струве, - не богословскими трудами,
не аскетическими подвигами, не столько организационно-административными способностями,
сколько всем своим стоянием за правду и свободу в Церкви. В этом, по духу, да
и конкретно, по дружбе, он ближе всего к святителю Патриарху Тихону".
Происхождение его было более чем скромное - из захолустной
семьи сельского батюшки Тульской губернии.
Семья потеряла первых четырех детей во младенчестве. Названный
при крещении Василием, слабый от рождения ребенок, как всем казалось, был обречен.
Но его везут в Оптину пустынь к известному старцу Амвросию, который ничего не
спросил у его родителей, а прямо сказал: "Ничего, будет жив, будет жив", благословил
и отпустил домой.
Бедное, но тем не менее счастливое детство, дает начало формированию
личности будущего епископа, впоследствии вспоминавшего: "В детстве мне все предметы
казались одушевленными… Все вокруг меня дышало религиозной верой. Я был как
бы погружен в ее стихию". В противоположность этому, училище в Белеве и семинария
в Туле, от 9 до 20 лет, не оставили светлых и ярких впечатлений, хотя сыграли
свою роль в духовном развитии.
Из 15 начавших курс только трое окончили семинарию.
Описания студенческой жизни, содержащиеся в его воспоминаниях,
достаточно ярко воспроизводят атмосферу духовных школ конца XIX - начала XX
веков.
Главной особенностью образовательного процесса в духовных
школах того времени митрополит Евлогий считает "пропасть" между учащими и учащимися.
Семинарская администрация относилась к студентам с недоверием, иногда даже с
нескрываемым презрением. "Начальство было далеко от нас, - вспоминает митрополит
Евлогий, - а ректор семинарии, по-видимому, нас презирал… каковы были наши умственные
и душевные запросы, этим никто не интересовался". К тому же многих губило пристрастие
к вину.
Порочными считает митрополит Евлогий те методы, при помощи
которых преподавались науки и поддерживалась дисциплина. Спасти студента могла
только самостоятельная работа, которой он занимался не благодаря, а вопреки
атмосфере, царившей в духовной школе. Подчиняясь общей атмосфере, будущий Владыка,
учась в семинарии, жил, как сам он вспоминает "… жизнью глупой, пошлой, рассеянной,
… ученье забросил, распустился."
Только в старших классах он, серьезно увлекшись литературой,
философией и богословием, стал заниматься более усердно и окончил семинарию
успешно.
Успешно закончив Тульскую семинарию, одаренный ученик едет
в Духовную академию, где его наставником будет тогда молодой инспектор, впоследствии
митрополит Антоний Храповицкий. В отличие от своего учителя, который твердо
пошел в монахи и других властно склонял к тому же, Василий Георгиевский переживает
мучительную нерешительность в выборе пути. Даже после обращений к старцу Амвросию
Оптинскому, а затем к Иоанну Кронштадтскому сомнения остаются. Как сам он пишет:
"Я любил посмеяться, любил друзей, природу… и эта любовь к жизни как-то непонятно
сливалась в моей душе с влечением к монашеству. Один студент дал мне свою фотографию
с надписью: "Стороннику двух миров. Посмотрим, что из этого выйдет". И только
предложение места инспектора во Владимирской семинарии, при условии стать монахом,
определило будущее Василия. Никита Струве отмечает, что сторонником двух миров
Евлогий остался на всю свою жизнь, что и определило своеобразие и исключительность
его пути.
Став инспектором Владимирской семинарии, Евлогий, тогда иеромонах,
вплотную столкнулся с революционными идеями. Дисциплинарные средства, которые
применялись для искоренения этих идей, приносили обратные результаты.
Против студенческой солидарности были бессильны строгие репрессивные
меры. Иеромонах Евлогий поначалу растерялся. Смущала его как общая атмосфера
семинарии, так и его собственная неопытность: "Какой же я руководитель молодежи
- 27-летний, только что постриженный монах! - думал он. - И какую молодежь мне
предстояло воспитывать! 500 юношей, разъяренных суровым режимом и репрессиями".
Будущая служба казалась ему погибелью.
Однако постепенно он стал свыкаться со своей новой ролью.
Вскоре после прибытия в семинарию он понимает, что для достижения успеха в работе
необходимо преодолеть главные препятствия, сводившие на нет все усилия семинарской
администрации, - разрыв между администрацией и студентами, взаимное недоверие
и отчуждение. "Я поставил себе задачей, - вспоминает Владыка, - найти путь сближения.
Мне хотелось понять их юные души… Очень скоро я убедился, что одной строгостью
и страхом воспитывать юношество нельзя". Но преподаватели такого рода были скорее
исключениями, чем правилом. И во Владимирской семинарии иеромонах Евлогий заметно
отличался от других членов администрации. И это принесло свои плоды: семинаристы
его полюбили, относились с уважением и, когда он уезжал, провожали его со слезами
на глазах.
После двух тяжелых лет во Владимирской семинарии Евлогий назначается
ректором семинарии в Холме, небольшом пограничном городе между Малороссией и
Польшей, на место Тихона, призванного к епископскому служению, а после назначения
Тихона в Америку он ему же наследует на Холмской кафедре.
Так с будущим патриархом у него устанавливается тесная преемственная
связь. В Холмской епархии молодой 35-летний епископ проявляет кипучую деятельность,
защищая коренное православное население от гнета польских помещиков и от притязаний
униатов. Он делает ставку не на внешнее и насильственное, а на свободное и культурное
воздействие на народную душу, которое могло бы пробудить в его пастве русское
национальное самосознание. "Я будил национальное чувство, - вспоминает митрополит
Евлогий, - постепенно его раскачивал; может быть, и перегибал, но что было делать
с народной беспамятностью, когда он забывал о своем русском корне и на вопрос:
"Где вы живете?" - наивно отвечал: "В Польше".
Популярность епископа Евлогия была такова, что после революции
1905 года Холмское избирательное собрание почти единодушно (38 голосами из 40)
избирает его во вторую, а затем и в третью Думу.
(продолжение следует)
Аспирант Православного Свято-Тихоновского Богословского
института (г. Москва)
Курилович Антон