Продолжение.
Начало в №6 2004,
№7 2004
Митрополит Евлогий
В течение последующих пяти лет Владыка Евлогий из народного
пастыря превращается в епископа-борца.
В качестве депутата он становится на защиту интересов не только
православного населения Холмщины, но и всего крестьянства, вплотную занимается
разработкой аграрных проблем, произносит громкую речь по крестьянскому вопросу,
сближается с семьей Столыпина.
Но постепенно он начинает понимать, что работа в Думе внутренне
далека от Церкви и даже враждебна ей.
И как результат - утрата свежести религиозных переживаний
и духовных сил. "Войдешь в храм, - вспоминает Владыка, - и точно из грязной
ямы в Царствие Небесное попал. Вспомнишь Думу, и станет горько, мучительно:
иные интересы, настроения злоба, мятеж и ненависть".
Епископ-думец (а в епископском сане их было всего двое депутатов)
начинает сомневаться в пользе для церковного деятеля и для Церкви вообще участвовать
в политической борьбе: "Я чувствовал себя каким-то обмирщенным, секуляризованным,
на каждом шагу борьба между пастырской совестью и партийной дисциплиной".
И уже в четвертую Думу, несмотря на увещевания Саблера возглавить
блок духовенства, Евлогий отказывается баллотироваться…
В 1914 году его назначают архиепископом Волынским (на место
Антония, ставшего Харьковским), и в этом качестве ему поручается управление
церквами в оккупированных областях. За поддержку русского населения и в связи
с переходом части униатов в Православие архиепископ Евлогий подвергается с разных
сторон нареканиям.
В Предсоборном присутствии, созванном после Февральской революции,
и в самом Всероссийском Соборе архиепископ Евлогий принимал самое деятельное
участие и был избран, среди шести других архиереев, в первый Синод при новом
Патриархе.
В 1918 году архиепископ Евлогий возвращается на свою Волынскую
кафедру, но вскоре, в декабре того же года, арестовывается вместе с митрополитом
Антонием Храповицким украинскими сепаратистами-петлюровцами и проводит девять
месяцев в заключении, сначала в тяжелых условиях (и с угрозой расстрела), затем
в католическом монастыре.
Плен имел решающее значение в жизни Евлогия, он был толчком
к внутреннему перерождению, к пересмотру многих прежних установок: "Оглядываясь
назад, - вспоминал Владыка, - вижу, что плен был благодеянием, великой Божьей
милостью… В келии, в тишине и одиночестве, я осмыслил многое, критически отнесся
к своему прошлому, нашел недочеты, ошибки, грехи; политические увлечения, земная
напряженность, угар политической борьбы - все это удаляло от Бога. Из плена
я вернулся другим, чем уехал…" Никита Струве отмечал, что, не будь этого перерождения,
вероятно, Евлогий не выполнил бы той миссии, которая ожидала его на Западе.
В 1920 году, 52 лет, он с тысячами русских беженцев вынужден
эмигрировать, причем он трижды назначается управляющим всеми западно-русскими
церквами, включая приходы в Болгарии и Бухаресте (сначала, в октябре 1920 г.,
Симферопольским Высшим церковным управлением, затем, в апреле 1921 г., Константинопольским,
оба под председательством митрополита Антония Храповицкого, наконец, на запросы
местных посольских священников это назначение подтверждается, по благославлению
Патриарха Тихона, Петроградским (священномучеником) Вениамином.
Никита Струве отмечает, что с этого момента в Евлогии "происходит
чудесная перемена и "мужицкий архиерей" становится любимым пастырем интеллигенции;
консерватор-монархист превращается в глашатая свободы; патриот, не переставая
любить свою отчизну, проникается сознанием универсальности Православия".
Свою архиерейскую деятельность Евлогий начинает с германских
лагерей, где были собраны расформированные части добровольческой армии, а также
беженцы и родственники интернированных лиц.
Они не были военнопленными и пользовались свободой. Владыка
посещает ряд таких лагерей в Вюнсдорфе, Кведлинбурге, Целле. Он вспоминает:
"Русские в лагерях имели своих священников и всюду устрояли своими руками маленькие,
убогие, но трогательные церковки.
…Мой приезд, архиерейское служение в переполненной народом
бедной церковке, до слез трогательная наша встреча были великой взаимной радостью".
После объезда лагерей Владыка обращает свое внимание на Париж,
Лондон, Ниццу, Висбаден, где знакомится с храмами, причтом, приходским советом,
настроением местной эмиграции. И везде во всех посещенных приходах - он обнаруживает
большое расстройство церковно-приходской жизни, что производит на него тяжелое
впечатление.
В это же время начинается подготовка к Карловацкому съезду,
где должны были разбираться вопросы, в том числе Западно-европейской епархии.
Внутрицерковный конфликт возник в ноябре декабре 1921 года
на первом русском всезаграничном Соборе в Сремских Карловцах (Сербия), где монархисты,
опираясь на митрополита Антония Храповицкого, от имени Церкви заявили не только
о незыблемости монархического принципа, но и восстановлении в России Дома Романовых,
"продолжающего царствовать".
Таким образом, этот Собор оказался политически окрашенным.
Несмотря на оппозицию значительной части духовенства, резолюция
была принята большинством в две трети.
Такую политизацию церкви, хотя он и был монархистом по личным
убеждениям, Евлогий допустить не мог. К тому же резолюция ставила под удар Патриарха
Тихона.
И Евлогий пытается уговорить монархистов: "Поберегите Церковь,
Патриарха… Заявление несвоевременно. Из провозглашения ничего не выйдет. А как
мы отягчим положение! Патриарху итак уже тяжело. Я защищал свои убеждения, -
подчеркивал архиепископ Евлогий, - и не раскаиваюсь. … Мои опасения за Церковь
и Патриарха, увы, впоследствии оправдались".
34 члена Собора, в том числе архиепископ Евлогий, сделали
письменное заявление о политическом характере резолюции и об отказе принять
участие в голосовании.
Митрополит Антоний, возражая тридцати четырем, сказал: "Вопрос
династии не политический. …Вопрос этот моральный, нравственный и, следовательно,
чисто церковный".
Реакция Москвы не заставила себя ждать. Указом Патриарха Тихона
и его синода Карловацкий Собор был объявлен неканоничным, Высшее церковное управление
распущено, а архиепископ Евлогий, возведенный тем временем в митрополиты, назначен
управляющим всеми заграничными русскими церквами. Митрополит Антоний немедленно
послал Евлогию телеграмму: "Волю Патриарха надо исполнить, приезжайте немедленно".
Но тут митрополит Евлогий, из любви к своему бывшему наставнику
и старейшему зарубежному иерарху и, вероятно, из-за упавшей вдруг на него большой
ответственности проявил нерешительность и мягкость, отказавшись взять власть.
Сначала, по совету врача, поехал на месяц подлечиться и приехал
в Карловцы, когда уже там сформировалась оппозиция, убедившая митрополита Антония
волю Патриарха обойти, мотивируя это тем, что указ вынужденный, и его можно
не исполнять.
Первый набор студентов
Свято-Сергиева Богословского института
Вспоминая об этом, митрополит Евлогий говорит о своей "великой
ошибке", "вине", "большом грехе пред Богом и Церковью", что не настоял на данных
ему Патриархом правах, и видит в этом "источник дальнейших нестроений в жизни
зарубежной церкви". Так ли это?
На расстоянии более 80-ти лет, с исторической точки зрения,
эта нерешительность и мягкость представляется в какой-то степени оправданной
с религиозной и этической стороны. Ведь таким образом, не проявляя властности,
митрополит Евлогий давал возможность не углублять рознь. Вина за наступивший
через пять лет раскол легла исключительно на Карловицкий церковный центр, "пленником"
которых стал пожелавший было удалиться на Афон митрополит Антоний.
Архиерейский (карловацкий) Синод согласился вначале на автономность
западноевропейского округа под руководством митрополита Евлогия, но потом всячески
стал его ущемлять и урезывать. Князю Григорию Николаевичу Трубецкому, склонявшему
его к примирительным действиям, он писал: "Этой канонической позиции я сдать
не имею права, - скорее уступлю насилию, уйду (а может быть, умру), чем это
сделаю".
Тем временем западноевропейский округ под руководством митрополита
Евлогия все более развивался. В один и тот же год (1925) создается в Париже
и Свято-Сергиевский Богословский институт с его прославленными еще в России
профессорами, и Русское Студенческое Христианское Движение с его молодежными
съездами, и православное издательство, в котором объединились и писатели, и
богословы, и философы. Открываются новые приходы, русские эмигранты объединяются
вокруг храмов.
Но отношения с Карловацким Синодом продолжали ухудшаться.
Под предлогом, что некоторые начинания субсидирует американская протестантская
организация YMCA, Карловацкий Синод выносит резолюцию (вопреки мнению митрополита
Антония Храповицкого) о запрещении студенческих кружков и обвиняет церковную
общественность в жидомасонстве и т. п.
В начале 1927 г., видя непреклонность митрополита Евлогия
выделить из своего ведомства Берлинскую епархию, тот же Синод запрещает его
в священнослужении.
Запрещение вносит раскол в русскую зарубежную Церковь, который
до сих пор не изжит. Но для митрополита Евлогия оно не имело отрицательных последствий,
наоборот, еще более сплотив его с духовенством и с народом; так как его поддержали
все: и викарные епископы, приходы и все видные представители эмигрантской общественности,
студенты и профессора Свято-Сергиевского Богословского института.
Осмысливая это событие, Никита Струве отмечает, что "отчетливо
или смутно, но все понимали, что речь идет не о канонах и не о личностях, а
о двух воззрениях на самое бытие Церкви: одно смотрящее назад, мечтающее о возрождении
союза церкви и государства под эгидой монарха, узко консервативное и националистическое,
боящееся свободы и творчества, другое понявшее значение исторических событий,
повернутое к будущему, стремящееся к соборному строю, основанному на свободе
и любви, не самозамыкающееся на национализме, а сознающее необходимость универсальной
перспективы, а потому и творческое…
В этом смысле раскол был неизбежен и даже плодотворен, так
как позволил округу митрополита Евлогия развиваться беспрепятственно…"
В последующей истории Православия за рубежом эти два церковных
центра стали развиваться независимо друг от друга.
Далее следует перейти к отношениям митрополита Евлогия с Москвой.
В 1927 г. патриарший местоблюститель митрополит Сергий (Страгородский),
под давлением советской власти, вынужден был обратиться к митрополиту Евлогию
с требованием дать подписку от имени каждого члена клира о лояльности по отношению
к советской власти. Евлогий поступил с осмотрительностью и тактом. Он в подписке
не отказал, но заявил, что она не может означать гражданской лояльности к чуждому
государству, а всего лишь обязательство воздерживаться от политики и не превращать
амвон в политическую трибуну.
Несколько священников не поняли позиции митрополита Евлогия
и перешли к карловчанам, но такой непримиримый противник всего советского, как
Дмитрий Мережковский, прекрасно понял позицию и мудрость митрополита: "На прямой
вопрос, - писал он в газете "Возрождение", - того, кто стоит за спиной митрополита
Сергия: "Будешь ли мне повиноваться, да или нет?", митрополит Евлогий ответил
"нет", пусть робким, чуть слышным, замирающим шепотом, потому что всякое громкое
слово могло отозваться кровавым ударом на теле Церкви-Матери заложницы, но самое
такое нет есть нет, а не да. Это хорошо понимают люди власти: бунт тишайший
для них иногда страшнее самого громкого".
Те, кто стоял за митрополитом Сергием, вынуждены были отступиться.
В 1930 г. в связи с гонениями на Церковь в СССР по всей Англии
были проведены моления о страждущей Русской Церкви.
Митрополит Евлогий участвовал в этих молениях и дал недвусмысленное
интервью в западной печати, за что был отстранен, а затем и запрещен в служении
митрополитом Сергием. После этого он, не видя другого выхода, при поддержке
духовенства и паствы обращается к Вселенскому Патриарху Фотию II, который принимает
его под свой омофор с титулом Экзарха.
Предпринятые усилия к примирению между "евлогианцами" и "карловцами"
не привели к видимым результатам. Но тем не менее, в 1933 году митрополит Евлогий
поехал в Белград, где произошла трогательная встреча между двумя маститыми митрополитами,
бывшими друзьями и союзниками (Евлогием и Антонием), простившими друг другу
грехи. Архимандрит Киприан (Керн) в своих воспоминаниях о митрополите Антонии
Храповицком отмечал, что присутствовавшие при этой картине примирения вспоминали
ея со слезами. "Два старых архиерея лежат друг у друга в ногах, просят о прощении
и требуют прочтения каждый над собой разрешительной молитвы. Сцена поистине
из патерика древних времен".
Во время второй мировой войны митрополит Евлогий сначала
с трепетом, а затем и с гордостью следил за военными действиями на русском фронте.
После победы, будучи уже немощным, он поддался, как и многие эмигранты во Франции,
иллюзии, что положение в России нормализуется, и стал налаживать возвращение
своего Экзархата в лоно Московской Патриархии. Впервые и сотрудники, и большинство
паствы в этих иллюзиях за ним не следовали. Митрополит Евлогий смиренно признавал,
что им овладело предсмертное желание если не телом, то духом вернуться на родину,
и что он не в силах мыслить Церковь в категориях универсальности.
Сам Евлогий вернулся под юрисдикцию Москвы в 1945 г., незадолго
до своей смерти, но большая часть его паствы предпочла остаться под Константинополем.
Русская православная архиепископия в Западной Европе под юрисдикцией
Вселенского патриархата, известная также как "Парижская юрисдикция", существует
и по сей день и насчитывает около 50000 членов.
В заключение важно отметить, что митрополит Евлогий всю свою
жизнь оставался верен духу Церковной свободы и ради нее совершил свой жизненный
подвиг: "Вне церковной свободы, - говорил Владыка, - нет ни живой церковной
жизни, ни доброго пастырства. Я хотел бы, чтобы мои слова о Христовой свободе
запали в сердца моих духовных детей и чтобы они блюли и защищали ее от посягательств,
с какой бы стороны угроза ни надвигалась, памятуя крепко, что духовная свобода
великая святыня святой Церкви".